ПРОЗА

"Обед в ресторане "Волчий аппетит"
"В кулисах памяти"

Из сборника Обед в ресторане "Волчий аппетит"

ЗАЯЦ-ШАКАЛ
ЗАГАДОЧНАЯ УЛЫБКА ЕХИДНЫ
СОНАТА ДЛЯ ВОЛЧЬЕГО ГОЛОСА И СКРИПКИ
ОПЛОШАЛ
КОТ-НИЩИЙ
МУЗЫКА В ЗАБРОШЕННОМ ДОМЕ
КОНКУРС КРАСОТЫ
РОЗОВАЯ ЧАЙКА
ОБЕД В РЕСТОРАНЕ «ВОЛЧИЙ АППЕТИТ»

ЗАЯЦ-ШАКАЛ

Один заяц очень жалел, что родился зайцем.
Пришла пора учиться. “Да-а-а, незавидна заячья судьба,  -  горестно вздыхал он. - С кротким заячьим нравом в жизни не преуспеешь”.
И решил он пойти в ученье к Шакалу.
“Где это видано, чтоб заяц учился на шакала?” -  возмутился Шакал. Но Заяц не отступал.  И однажды Шакал, увидев, как умоляюще и совсем не по-заячьи горят глаза Зайца, смилостивился: “Ладно, посмотрим, что из тебя выйдет!”
Тяжко давалась серому учеба. Но Заяц из шкуры вон лез, чтобы постичь шакалью науку.
День за днем он приобретал шакальи манеры,  шакалью походку, шакалий оскал.
Он выходил с шакалами на охоту, старательно овладевая ее искусством, и вскоре проявил такую сноровку, что удостоился похвалы от самого Учителя.
В один прекрасный день, глядясь в чистое зеркало ручья, он увидел, что у него отросли шакальи клыки и шакалий хвост.

Ученье завершилось. Осталось сдать экзамен на шакала. На нем строго проверялось знание шакальей жизни во всех ее тонкостях, шакальих законов и нравов.
Последним испытанием была охота, в которой нужно было проявить себя истинным хищником и положить к ногам экзаменатора богатую добычу.
Заяц пришел с охоты, сгорбившись под тяжестью мешка, набитого его бывшими собратьями-зайцами.
По мнению Шакала, Заяц сдал экзамен на “отлично”.
Тогда Заяц, польщенный похвалой Учителя, заявил, что он просит задание потрудней.
-  Какое же? -  удивленно спросил Шакал.
-  Я могу принести в качестве трофея человека, -   сказал Заяц.
Шакалы замерли.
После нескольких мгновений молчания, Шакал сказал:
- Видишь ли, охотиться на человека - не в моих традициях и убеждениях. И я не требую чтобы и ты предавался этому занятию.

-  Но разве, - сказал, гордо вскинув голову, Заяц, - талантливый ученик не должен превзойти своего учителя?

И тогда Шакалы изгнали Зайца.
Что можно ожидать от зайца, который жалел, что родился зайцем, и стал бoльшим шакалом, чем сам шакал? Не захочет ли он в один прекрасный день стать тигром?
И, сдавая экзамен на тигра, не принесет ли он мешок с добычей, которой окажется не кто иной, как сам Шакал-учитель?

В начало

ЗАГАДОЧНАЯ УЛЫБКА ЕХИДНЫ

- До каких это пор Лев будет царем зверей? - сказала однажды Муха.
Вопрос застал всех врасплох.
- Так повелось испокон веков, - сказал Филин. - И надо признать, что при львиной власти Мир животных достиг определенной гармонии...
- Сколько львов на белом свете? - не унималась Муха. -  Раз, два и обчелся. Они даже не везде водятся.
- Про львов, смею вам заметить, не принято говорить “водятся”, - поморщился Жираф. - Предпочтительно говорить “львы обитают”...
- Про нас говорят “водятся”, а про них - “обитают”, - сказала обиженно Крыса. - Я тоже хочу “обитать”.
- Что вы предлагаете? -  спросил Филин.
- Надо выбрать царя их тех, кого на Земле больше, - сказала Муха.
- Прекрасная мысль! - сказала Крыса. - Крыса - царица зверей - это звучит!
- Почему крыса?  Муха - вот кто должен царствовать! - сказала Муха.
- Нет, мышь! - воскликнула Мышь.
- Больше всего на Земле мух! - настаивала Муха.
- Нет, червяков! - возразил Червяк.
- Нас, тараканов, не сосчитать! - сказал Таракан.
- А нас - видимо-невидимо! - сказал Комар.
- А нас - тьма-тьмущая! - победоносно заявила Саранча. - Когда мы появляемся, небо темнеет от наших несметных полчищ.
Спор разгорался и принимал опасный оборот.
И тогда Червяк заявил:
- Оставим эти счеты. Каждый из нас представляет многочисленный род,  и это - главное. Объединим для начала наши силы и сбросим Льва с трона. А потом, когда власть будет наша, решим, кому царствовать.

Стянули они свои стаи, рои, полчища и двинулись к резиденции Льва.
Лев вышел им навстречу:
- Если я ущемил в чем-то ваши интересы и был несправедлив, я готов выслушать ваши требования.
- Долой Льва! -  ответили полчища.
- Как вы знаете, я издал указ, который допускает существование всякого рода оппозиции как силы, поддерживающей равновесие сил  в природе. Власть проявлет большую терпимость к ней, хотя оппозиция нередко прибегает  к весьма неблагородным методам борьбы, таким как коварные нападения без предупреждения, укусы с выбросом смертельного яда...
- Долой Льва! - крикнула Саранча и дала сигнал к штурму львиного трона.

Когда трон оказался свободным, к нему ринулись все сразу: и тараканы, и мухи, и червяки, и жуки, и саранча, и мыши, и пауки, и комары, и крысы.
- Это моя идея - свергнуть Льва! - крикнула Муха. - Поэтому отныне трон - мой!
- Что могла бы сделать Муха без нас? - возмутилась Саранча.
- А без нас? А без нас? - закричали остальные.
Самое богатое воображение не в силах воспроизвести картину побоища, от которого померкло Солнце и содрогнулась Земля.

И кто бы мог подумать, что началось это  все с вполне безобидной сцены.
Муха села на лапу Льва. Он хотел было прогнать ее, тряхнул лапой, но она не улетела. Он решил смахнуть назойливую гостью, но, не желая причинить ей вреда,  передумал и терпеливо ждал, когда она улетит.
Свидетелем этой сцены стала Ехидна.
- Лев боится тебя, - шепнула она Мухе. -  Поэтому он не решился прогнать тебя. Он видит в тебе соперницу своего царского авторитета. Сколько мух может уместиться под короной, венчающей только одну львиную голову...
И теперь, наблюдая из укрытия в подзорную трубу происходящее, Ехидна довольно скалила зубы.

В начало

СОНАТА ДЛЯ ВОЛЧЬЕГО ГОЛОСА И СКРИПКИ

Старый Скрипач сидел на обочине дороги и импровизировал.
Когда он отнял смычок от струн, он увидел перед собой Волка.
Волк тоже был немолод, и в его шкуре серебрилась седина. Его глаза смотрели печально, и он сказал Музыканту:
- Сыграй еще.
Смычок снова коснулся струн, и очень высоко, к небесному куполу, вознеслась завораживающая мелодия.
- Эту музыку я посвящаю тебе, - сказал Скрипач.
Волк склонил голову в знак признательности. “Мне никто никогда не посвящал музыку”, - сказал он растроганно.
- Ты слышал когда-нибудь волчью музыку? - сказал Волк.
И он запел.
Старый Скрипач был потрясен.
Несколько минут они молчали, а потом стали прощаться.
Но не смогли расстаться. И тогда решили они странствовать по белу свету и дарить всем,  кого повстречают, единственное, что у них было -  музыку.
- Странный дуэт, - говорили при виде их.
Но когда звучала скрипка и к ней присоединялся волчий голос, все замирало, внемля им. И  казалось, что скрипка и голос вырываются из одного сердца.

Никто не знал, что Волк раньше был Человеком.
А Человек - Волком.

В начало

 ОПЛОШАЛ

– Тише, тише, друзья мои, не двигайтесь, спугнете. Эта птичка называется пеночка. Пе-но-чка. Неужели не слышали? Ах, городской житель! Кроме голубя и вороны никого не знает. А пеночки этой свыше 30 видов существует в мире, а у нас – аж 14, почти половина. В Евразии водится и в Африке – Северо-Западной, если не ошибаюсь. Какая осанка, какое благородство, птаха моя милая. Я же просил, чтобы не подходили, ведь улетит. Что вы говорите? Воробей? Какой воробей? Сами вы… Что, серьезно? Не может быть! Подкрадусь поближе. Хм, и в вправду! Банальный, захудалый, ничтожный воробей! Ха-ха-ха! Воробей! Подумайте только, как оплошал! Это, знаете ли, супруга моя забыла мне очки положить. Я же просил тебя, Клавдия. Как оплошал! Ну, знаете ли, и на старуху бывает… Ай-яй-яй…
А воробей? Что переживал он? В нем увидели благородство, осанку, им любовались. А потом распознали, и сразу: «банальный, захудалый…» Больно! А все же, почему я смолчал, не выкрикнул в тот же миг «Чик-чирик!» Да как-нибудь эдак, с достоинством. А то «пеночка, пеночка, птаха моя милая. Евразия, Северо-Западная Африка. С каким усердием подыгрывал подслеповатому старику. Вот и получил. Не просто воробей, а захудалый, ничтожный. Как оплошал…

КОТ-НИЩИЙ

На углу шумной городской улицы стоял серый кот с протянутой лапой и мяукал:
– Подайте, братья-сестры, бедному коту на пропитание!
– Ты что, убогий, чтоб просить милостыню? – гневно пристыдила его пожилая кошка. – И, осмотрев его с головы до пят, прибавила:
– Четыре лапы на месте, оба глаза тоже. И хвост и уши! Работать надо, а не попрошайничать!
– А я что делаю? – возмутился Кот. – Такая работа не для калек-инвалидов, уверяю вас, сударыня-кошка. Стоять весь день в сырости и холоде – недолго потом и к праотцам отправиться. Работа похуже всякой другой!
– Ловить мышей надо, как все честные коты! – продолжала пожилая Кошка.
– Позволю себе заметить, сударыня-кошка, вы несколько старомодны. Что я заработаю на ловле мышей, кроме истощения нервной системы? А здесь я гну спину для всех и для каждого нашего несчастного брата. Душой за него болея, о лучшей жизни для него мечтая. «Приют для бездомных кошек» – вот куда пойдут народные пожертвования. Не скупитесь, братья-сестры! Вспомните о горемыках, у кого маковой росинки во рту не было, кому головушку негде приткнуть!

Долго видели Кота в городе с нищенской сумкой, то тут, то там. А потом он вдруг исчез.

Потому что живет он теперь на собственной вилле с розарием и бассейном с карасями, которых ему вылавливают и прямо свеженькими к обеду поджаривают. И теперь он не серый кот, а Дымчатый.
– Там, – докладывает ему Дворецкий, – кот пришел: одни глаза и хвост. О вспомоществовании просит.
– Гони его прочь! – говорит Дымчатый Кот. – А впрочем, – добавляет он, взглянув в окно, – пожалуй, нет. Этого можно взять ко мне на службу. Сторожем для начала. Вели затопить баньку, отмыть его, накормить. И пусть он гонит отсюда всех этих бездомных попрошаек!
И, обратившись к коту, гримировавшемуся у зеркала:
– А ты возьми, как всегда, нищенскую сумку, помни, от кого ты ее получил – береги честь профессии, и иди к вокзалу. Кажется, в городе уже трудно работать, – сильно примелькались мы. А вот на вокзале народ приезжий, наивный! Пока еще доверие не иссякло в народе, поживем, покормимся! Ты, старина, давай поголосистей да пожалостливей – как я тебя учил.
Нам средства нужны. Задумал я курсы усовершенствования нищих – с актерским и вокальным мастерством, с тайнами гримировки: шрамы, раны, увечья. Чтоб все было профессионально. Терпеть не могу дилетантизма. От него весь мир в пропасть катится. Может, с нас и начнется возрождение. Сделаем курсы с международным обменом опытом, с дипломом всемирного значения. Чтоб сквозь весь земной шар был действителен.
И яду возьми: где-то в городе, говорят, мышь объявилась. Чтоб не пахло ею больше. И картинки из всех энциклопедий и книжек с ее изображением вырвать надо, чтобы стереть ее навсегда из кошачьей народной памяти. Ступай.
Эх, тряхнуть бы стариной: «Подайте, братья-сестры, бедному коту на пропитание!»

В начало

МУЗЫКА В ЗАБРОШЕННОМ ДОМЕ

Старый рояль доживал свой век в заброшенном доме. Прежние его обитатели давно обживали новые дома. А этот, построенный, как говорили, при царе Горохе, был обречен на слом. В пустынных комнатах, похожих на разоренные гнезда, стояла осенняя стужа и гулял ветер.
Горемыки рода человеческого, забредавшие сюда, использовали рояль как обеденный и карточный стол. На нем валялись корки хлеба, разбитые бутылки и обрывки замусоленных карт. Иногда на нем спали кошки, бывало, целой компанией, тесно прижавшись друг к другу, чтобы сохранить уютное тепло, столь благодатное для кошачьих снов.
Рояль перебирал в памяти свою жизнь и не знал, хуже ли прежней его нынешняя доля.
Его клавиши помнили равнодушные и подчас жестокие детские руки, которые принуждали играть гаммы, а им не терпелось стрелять из рогатки по птицам и лазать по буфету в поисках сладостей.
Он тосковал по старинным часам, некогда стоявшим напротив на камине. Они были добрыми приятелями. Рояль всегда печалился, когда приближался час занятий. «Извини, старина, – говорили часы, – сегодня мы отстали только на пятнадцать минут». Рояль благодарил их и покорялся своей участи. Он знал, что вечером опять разгорится спор между хозяевами дома о том, выбрасывать или не выбрасывать эту «рухлядь» – часы, и снова прольются слезы о семейной реликвии.
Семья, готовившаяся к переезду, знала, что в новой квартире рояль не поместится, и собиралась его дорого продать. Но юный музыкант, желая расквитаться с виновниками своего «загубленного детства», мыслил себе это прощание по-своему. Его ум давно вынашивал план, который должен был стать памятником жертвам музыкальных амбиций его генеалогического древа. Однажды он привел его в исполнение, отпилив у рояля целую октаву.
Рояль тяжело страдал, но что значила его физическая боль в сравнении с душевной! Когда-то он мечтал, что его клавиш коснутся рожденные для музыки чуткие пальцы, и они вместе пройдут долгий путь нелегких испытаний, постигая тайны волшебства.
И в один прекрасный день они подарят миру музыку, которая взволнует его и сделает хоть на немного светлее и милосерднее.
– Завтра дом снесут, – послышался чей-то голос, и все смолкло. Казалось, даже мыши и пауки убежали прочь.

Ночью пошел дождь. Сильный ветер задувал дождевые капли на открытую клавиатуру, и рояль вздрагивал от их леденящего прикосновения. Он продрог и чувствовал, как дрожат его струны. Он закрыл глаза, чтобы не видеть этой последней ненастной ночи.
Внезапно послышались шаги. Они приближались, и мгновение спустя он ощутил на клавишах тепло рук. Это были руки не музыканта, но очень чуткие. Они гладили клавиши, стирая с них холодные капли дождя. Ему казалось, что это сон, но, открыв глаза, он увидел прямо перед собой человека. Человек дышал на клавиши, согревая их своим дыханием. Потом прикоснулся к ним сначала одной, потом другой щекой. От него исходило доверие и сердечность.
– Тебе лучше? – спрашивал он время от времени.
Рояль был слишком взволнован, чтобы ответить. Человек стоял перед ним на коленях, прижав руки к груди.
– С детства, – тихо заговорил он, – я мечтал быть пианистом. Я зачарованно замирал при звуках фортепиано и грезил, что мой день будет начинаться и кончаться за этим божественным инструментом. Но я был беден и не мог учиться. С годами моя страсть не угасла. Только к ней прибавилась горечь от сознания того, что моей мечте не суждено осуществиться. Мне всегда казалось, что я рожден для музыки, что лишь она может выразить то, что я чувствую.
Сегодня врач сказал, что я обречен.
Я бродил наугад весь вечер и ночь. Ливень застал меня в двух шагах от этого дома. Я благодарен судьбе, что она привела меня к тебе.
Во мне музыка, которую я, будь музыкантом, сыграл бы. Мне так хотелось бы подарить ее миру, прежде чем покинуть его.
– Положи руки на клавиши, – сказал Рояль.
Человек положил руки на клавиши и в тот же миг ощутил, как они гибки и легки, и как клавиатура подвластна им.
От его пальцев восходила музыка, переполнявшая его сердце. В ней была вся красота мира, трагичная и хрупкая.
В домах квартала зажегся свет, и люди, покоренные мелодией, открывали ей свои сердца.

Перед рассветом Человек вышел и повесил на двери табличку.
«ПРОВЕРЕНО. В ДОМЕ НИКОГО НЕТ» – гласила надпись.

В тот момент, когда тяжелый шар, управляемый машиной для сноса, был занесен над стеной дома, ночной музыкант сидел, прижавшись к Роялю, его седая голова лежала на открытой клавиатуре, и оба они слышали, как бьется сердце друг друга.

В начало

КОНКУРС КРАСОТЫ

В одной из крупнейших столиц мира проходил конкурс красоты на звание «Мисс Планета».
Заявку на участие в конкурсе подала Баба-Яга.
– Вы, голубушка моя, в зеркало когда-нибудь смотрелись? – спросил ее Председатель жюри.
Баба-Яга молча достала из ридикюля французскую пудреницу и, глядясь в зеркало, припудрила нос.
– Еще вопросы будут? – спросила она.
– Вам, простите, сколько лет? – спросил один из членов жюри.
– Я – мисс, – кротко сказала Баба-Яга, потупив очи. – Мои знакомые динозавры не позволяли себе подобной неучтивости.
– А это кто? – осведомился Председатель жюри.
– Это доктор психологических наук Леший, – ответила Баба-Яга. – Он будет обеспечивать мне на конкурсе психологическую поддержку.
– Видите ли, дорогуша моя, – сказал Председатель жюри, – в мире существует совсем иной, нежели ваш, эталон красоты.
– А кто вам сказал, что он правильный? – усмехнулась Баба-Яга. – Разве ваша красота спасла мир? Тогда как моя…
– Вы, вероятно, наслышаны, что на подобных конкурсах оцениваются женские достоинства конкурсанток. Присуждаются также звания «Мисс Шея», «Мисс Талия», «Мисс Бедра» и «Мисс Прочее»…
– Я слишком цельная натура, чтобы меня расчленять, – сказала Баба-Яга.
– Но, и это самое главное, – сказал Председатель жюри, – мир еще психологически не готов к восприятию… такой красоты…
– Вы глубоко заблуждаетесь! – воскликнула Баба-Яга. – Я давно наблюдаю за миром, и сегодня он более, чем когда-либо, созрел именно для такой красоты. И это не я пришла к миру, а мир пришел ко мне.
– У меня нет слов! – воскликнул Председатель жюри.
– Вот и прекрасно! – сказала Баба-Яга. – Перейдем к делу! Позвольте мне представить вам третье лицо моей свиты, или, как вы выражаетесь нынче, команды. Это мой спонсор Сморчок. Он спонсирует освещение конкурса средствами информации, в том числе, его прямую трансляцию по радио и телевидению.
– Но это невозможно! – воскликнул Председатель жюри.
– Разве мало невозможного стало возможным в последнее время? – сказала Баба-Яга.

Когда Баба-Яга была увенчана короной, лестные приглашения посыпались ей со всех сторон. «Мисс Костяная Нога», она же «Мисс Планета», ставшая также обладательницей титулов «Мисс Грация», «Мисс Обаяние», «Мисс Фотомодель», позировала в ступе и без, на метле и без нее.
– Каковы ваши творческие планы? Предполагаете ли вы участвовать в конкурсе «мисс Галактика»? – осаждали ее журналисты.
– Конкурсы красоты для меня пройденный этап, – отвечала Баба-Яга. – Мне важно было открыто новую эпоху. Внешние достоинства меня мало привлекают. В ближайшее время я приму участие в конкурсе «Мисс Доброта».
– Надеетесь ли вы победить в нем?
– Считайте, что я уже победила! – сказала Баба-Яга и, сверкая короной, сделала в ступе круг почета над завороженным миром, который, в слаженном экстазе, по команде Лешего, махал ей платками.

В начало

РОЗОВАЯ ЧАЙКА

– Сейчас над морем пролетела розовая чайка, – сказал Он.
– Розовая чайка? – Он уловил в голосе усмешку. Лица завсегдатаев кабачка были иронично-недоверчивы или равнодушны. – Тебе померещилось, – произнес тот же голос. – Она показалась тебе розовой в отблеске закатного солнца.
– Это была настоящая розовая чайка, – твердо сказал Он. – На шее у нее темнело ожерелье.
– Ожерелье? Ха-ха! Ну и фантазия разыгралась у тебя! Садись-ка лучше к нашему столику, дружище, и выпей с нами.
– Пойдемте со мной на берег, и вы увидите ее, – просил Он.
– Зачем тратить время? – сказал хозяин кабачка. – Я прожил в этом краю всю жизнь. Здесь царство белый чаек.
Но Он настаивал.
Над волнами кружили белые чайки.
Они посмеялись и разошлись.
Он остался на берегу один. И тогда появилась Розовая Чайка.
– Подожди, – сказал Он. – Не улетай. Я позову их, и они увидят тебя. Они не верят мне. Не верят, что ты есть.
– Но ты ведь веришь? – спросила она.
– О, да! Но я хочу, чтобы тебя увидели другие.
Чайка сделала круг и улетела.
На следующий день, когда он вошел в кабачок, его встретили насмешливые возгласы:
– Как поживает твоя розовая Чайка? Она еще не подарила тебе свое ожерелье? Сегодня у тебя с ней тоже свиданье?
Он сел за дальний столик, в углу.
– Странно, что она выбрала тебя – такого неприметного и тихоню, – не унимались завсегдатаи кабачка.
– Она действительно прилетала! – с отчаянием сказал Он.

Когда Розовая Чайка появилась снова, он умолял ее:
– Побудь со мной.
Он постоянно оглядывался на двери кабачка, и тогда Чайка спросила:
– Ты кого-нибудь ждешь?
– Тебя должны увидеть мои друзья. Они по-прежнему не верят мне. Они смеются надо мной!
– Какое тебе дело до них, – сказала Розовая Чайка. – Ведь у тебя есть я.
Помахав крылом, она исчезла.
– Ну, как жизнь, старина? – услышал Он, входя в кабачок.
– Теперь она у тебя в розовом свете?
– Давай-ка выпьем за здоровье твоей Розовой Чайки!
Он взял придвинутый ему стакан и выпил.
– А теперь – за наше здоровье! До дна! Вот так, хорошо! И признайся, что ты сочинил эту историю про розовую чайку. Просто у тебя, парень, в жизни ничего не было. Она у тебя серая, как мышь. Не удалась. Вот ты и придумал эту сказку. Ну, выкладывай правду, здесь все свои.
Он молчал, крепко сжав кулаки.
– Если бы ты какой-нибудь девочке свои байки рассказывал, куда ни шло. Но нам, своим друзьям…
И тогда Он схватил ружье, стоявшее у стены, и выбежал на берег.
Розовая Чайка летела навстречу.
Он вскинул ружье и выстрелил.
– Они увидят, они не посмеют больше утверждать, что я лгу! Насмехаться надо мной! – повторял он с лихорадочным взором.
Он обернулся. Они стояли в дверях кабачка, не двигаясь.
Дрожь сотрясала его тело. Он обхватил голову руками и зарыдал.

Когда Он очнулся, берег был пустынен.
Перед ним неподвижно лежала белая чайка.

Он  не знал, что розовая чайка бывает розовой только при жизни.

В начало

ОБЕД В РЕСТОРАНЕ «ВОЛЧИЙ АППЕТИТ»

Когда кто-нибудь говорит Черепахе: «Пусть исполнятся все ваши желания!», она грустно качает головой: «Зачем же все? Может быть, к лучшему, что не все исполнятся. Уж поверьте мне…»
Как не поверить Черепахе! Вот что произошло с ней однажды.

Излюбленным местом ее прогулок была набережная, где находился знаменитый ресторан «Волчий аппетит».
Проходя мимо, Черепаха украдкой смотрела в его окна. Теплый свет зала, уставленные яствами столы, праздничная публика, чарующая музыка влекли ее. Как ей хотелось провести там хотя бы один вечер ее долгой жизни!

Однажды, когда она сидела дома в своем старом кресле, и, закрыв глаза, воображала себя в ресторане, раздался стук в дверь.
– Войдите, – сказала она, раздосадованная, что прервали ее сладкое видение.
– Мое почтение, Черепаха, – сказал Крокодил. Он был элегантный, в черном костюме и галстуке бабочкой. – Что за вздохи доносятся до моего слуха?
– Я думаю, Крокодил, о том, как коротка наша жизнь и сколько в ней желаний! Мне горько, что многие из них так никогда и не сбудутся!
– Не стоит сожалеть об этом, – сказал Крокодил. – Не всё, о чем мы мечтаем, оказывается в жизни красивым.
– Но я мечтаю только о прекрасном! – воскликнула Черепаха.
– Все мечтают о прекрасном, – сказал Крокодил, – а потом плачут от жалости к себе.
– Какой Вы скучный! – сказала с досадой Черепаха.
– Я – мудрый, – возразил Крокодил.
– Вы даже не спросите, какие у меня желания.
– Боюсь, дорогая Черепаха, что у Вас их так много, что мне придется их слушать до скончания века. Но часть из них Вы мне поведаете по дороге.
Черепаха удивленно посмотрела на Крокодила, а он торжественно произнес:
– Позвольте пригласить Вас на обед в ресторан «Волчий аппетит»!
Черепаха заплакала от счастья. «Чародей! Угадать ее сокровенное желание!» О, как она была ему благодарна!
Несколько минут спустя она предстала перед ним в наряде, давно приготовленном для этого случая. На ней было бархатное лиловое платье, украшенное цветком лилии, белые прозрачные перчатки и причудливая шляпка с кружевными полями.

«Как уютно бывает там, где всем хорошо!» – подумала Черепаха, переступая порог ресторана «Волчий аппетит».
Они сели за столик у окна, за которым осталась обыденная жизнь и суетливые прохожие, среди которых еще совсем недавно была она сама, тайком взирая на этот, казалось, недосягаемый для нее праздничный мир.
Приветливый официант принес меню.
Она открыла его и растерялась. От множества названий  у нее зарябило в глазах, и она беспомощно улыбнулась. Крокодил пришел ей на помощь, и обед был заказан – изысканные блюда, напитки и мороженое с ананасом на десерт.
Оркестр заиграл мелодию, от которой так хорошо стало на сердце, что в тот же миг грусть охватила его. Поверьте, такое бывает!
– Разрешите пригласить Вас, – сказал Крокодил. Она хотела ответить, что не умеет танцевать, но он уже увлек ее в круг танцующих пар. И она, повинуясь чудесной музыке, плавно задвигалась в ее такт. «Вы прекрасно танцуете», – шепнул ей Крокодил, и она почувствовала себя самой счастливой на свете.
Когда они вернулись к столику, он был уже уставлен живописно украшенными кушаньями. Черепаха восхищенно смотрела на них, не решаясь притронуться. «Приятного аппетита!» – подбодрил ее Крокодил, и пиршество началось.
Черепаха пила из тонкого высокого бокала приятный напиток и, глядя в сумеречное окно, думала о том, что скоро опустится вечер, набросив на набережную черную мантию, на которой заиграют золотые пятна фонарей. Жаль, что уйдет в прошлое этот удивительный день. День, когда сбылось ее желание!

Чуть поодаль, за свободный столик села пара. Дама долго капризничала, выбирая по меню блюда. Ее кавалер страдальчески морщился от ее реплик и терпеливо ждал, когда она объявит свой окончательный выбор. Ее высокий резкий голос пронзал приятно расслабленный шум ресторанного зала. Музыканты отдыхали.
– Хочу салат «Фантазия», – наконец объявила дама. – А на первое… черепаховый суп! Да, именно черепаховый суп! – повторила она и, довольно оглядев зал, громко рассмеялась. Официант кивал головой и записывал в блокноте.

– Черепаховый суп?! – не верила своим ушам Черепаха. – «Черепаховый суп», – повторяла она, как в бреду. Жгучая невыносимая боль разлилась по ее сердцу. Ресторанный зал плыл у нее перед глазами.
– Разве мы, черепахи, явились в этот мир, чтобы из нас варили суп? – говорила она, рыдая.
– У каждого своя кухня, – сказал Крокодил. – Прошу Вас, успокойтесь.
– Ну почему так долго не несут черепаховый суп? – снова раздался капризный голос.
– Вам не понять, Крокодил, что такое для слуха черепахи «черепаховый суп», – произнесла печально Черепаха.
– Отчего же? – возразил Крокодил. – В утешение Вам я позволю себе обратить Ваше внимание на посетителя за столиком слева. Расплачиваясь с официантом, он достает деньги из бумажника, сделанного из натуральной крокодиловой кожи.
– Из крокодиловой кожи!? – ахнула Черепаха.
– Да, дорогая Черепаха. Это придумал Человек. Но и он не избежал горькой участи. Есть редкие племена людей, которые лакомятся своими же собратьями.
– Как жесток этот мир! – воскликнула Черепаха.
– Но и прекрасен! – с улыбкой добавил Крокодил.
Они шли вдоль моря, волны которого танцевали под доносившуюся из ресторана мелодию.
Черепаха думала об этом вечере, который начинался для нее так прекрасно и такой горечью оставался у нее на душе.
А в это время Крокодил говорил ей мягким задушевным голосом:
– Мечтайте, милая Черепаха. Мечтайте, сколько душе угодно. Но не спешите, чтобы Ваши мечты сбылись. Стоит ли сгорать от желания, чтобы потом сгорать от горя, что это желание осуществилось?
Каждого из нас, воплощающего свои стремления, может ожидать свой «черепаховый суп».
Ах, если бы наши желания были во благо не только нам самим, но и ближнему!
Но кто укажет мне мир, где счастье одного не несет слезы страдания другому?

В начало

РАССКАЗ БЫВШЕГО ВОКАЛИСТА

«Волкова Елена Дормидонтовна. 2 звонка».
Я с минуту потоптался перед высокой дверью, обитой коричневым дерматином, кое-где свисавшим клоками, словно на ней, этой двери, тренировали пограничную собаку, и позвонил. Я услышал шаркающие шаги, но мне не открыли. Видимо, за мной вели наблюдение в оптический глазок. До сих пор я был уверен в добропорядочности своей внешности; теперь я в этом сомневался. Я изменил фас на профиль, предъявив наблюдателю варианты моей головы, подобно тем, которые наличествуют в любом досье на представителя преступного мира. Но вот, наконец, залязгал замок, загремела цепочка, и дверь приоткрылась. В тот же миг что-то пушистое и упругое вылетело из квартиры, едва не сбив меня с ног.
– Клепа, Клеопатра! Держите же, нескладеха! – Последние слова относились явно ко мне. Голос звучал властно, и я не осмелился не повиноваться. Я настиг животное в темном углу под лестницей. Острые коготки тут же пробороздили мне кожу, но я радовался удаче и крепко держал его в руках.
– Добрый день! – сказал я ей, поднявшись. Она втянула меня в квартиру вместе с Клеопатрой и принялась отчитывать кошку. «Уличная ты женщина!» – приговаривала она сердито, теребя рыжее кошачье ухо. Наконец, на моих глазах был заключен трогательный мир, и она подтолкнула меня налево, к тяжелым портьерам, напоминающим театральный занавес.
Почти всю комнату занимал серый, бывший, вероятно, когда-то черным, рояль, вдоль хребта которого на кремовой вышитой дорожке выстроились, словно на собачьей выставке, фарфоровые хины, терьеры, болонки, пудели. Стены комнаты были сплошь в портретах и фотографиях. Чаще других попадалось гордое, иногда несколько надменное женское лицо с большими властными ноздрями. Я перевел взгляд на хозяйку дома. Передо мной был оригинал, побывавший в немилосердных руках времени.
– Ну-с, – сказала она. – Ноты у вас при себе?
– Да, да, конечно, – засуетился я.
– Прошу к роялю.
Она заиграла вступление. Я не пропел и половины арии, как она прервала меня поистине сценическим возгласом: «Чудовищно! У кого вы учились?»
Я назвал имя профессора. Она поморщилась.
– Все ясно. Вам, голубчик, надо все сломать и построить заново. Ни один маэстро в мире не взялся бы за это. А я берусь. Но при одном условии: вы доверитесь мне, как тяжело, я бы сказала, безнадежно больной, врачу. Нынешние педагоги невежественны, они не имеют ни малейшего представления о физиологии и психологии вокала. Ваш тенор…
– Простите, но у меня баритон.
– Кто вам сказал? Ваш профэссор? – Фи! Вы такой же баритон, как я – этот пудэль, – и она ткнула пальцем в фарфоровую собаку. - Тенор – царь оперной сцены! Лучшие оперные партии написаны для тенора. Отелло, Радамес, Каварадосси, Хозе, Герман. У меня был один знакомый тенор, когда он пел: «Дай мне забвенья, родная!», дамы в партере рыдали, заглушая оркестр. Сам Леонардо да Винчи, было бы вам известно, тоже пел тенором.
– Но природа…, – опять начал я.
– Природа, природа, заладил, как попугай. Над природой надо работать. Природу надо совершенствовать. Я разовью тебе верхний регистр и дыхательный аппарат. – Она окончательно перешла на «ты». – Что это за опора? Фи! – она ткнула пальцем в мой живот. – Какая-то медуза. Я сделаю из тебя бельканто. Конечно, твой голос, подобно голосу Таманьо, не будет разносить вдребезги театральные люстры, но ты прогремишь на весь мир. Однако пока запомни: ты – ничто. Тебя нет. Есть только ком глины и я, твой скульптор. Я буду тебя лепить. Из ничего. Не согласен – уходи.
Я не был согласен. Но не ушел.
Каждый четверг и каждую субботу после урока я долго отсиживался на скамейке в сквере, напротив ее дома, давая клятву не возвращаться к ней. И снова шел. В течение часа я пел гаммы, вращая головой, по ее требованию, вправо и влево. «Надо освободить мышцы горла, они у тебя слишком напряжены, голубчик, не щади себя, – говорила она, немилосердно выкручивая мне шею. «Опирай, опирай звук! Удерживай мышцы во вдыхательной фазе! Как можно дольше! Эко ты посинел. Улыбайся, улыбайся! Публика должна испытывать наслаждение, а не содрогаться, глядя на тебя. Помни, «искусство – в умении скрыть искусство». «Ars est…, как это там, дай Бог памяти…»
– Celare artem, – сказал я.
Она распевала меня до «ля», потом до «си», потом до «до».
– Я не могу брать эти ноты! – протестовал я. – Мои голосовые связки не выдержат!
– Дорогуша моя, человек не рождается с большим диапазоном голоса. Новорожденный имеет диапазон всего лишь в одну-две ноты, к двенадцати годам человеческий голос охватывает уже полторы октавы. А пение вообще делает чудеса!
– Это не пение! Это крик. Кто кричит, тот губит голос. Так говорил великий маэстро Мазетти, и я позволю себе с ним согласиться.
– Мальчишка! Ничтожество! – бросала она мне в ответ. – Будь проклят тот день, когда я взялась сделать из тебя певца! Я подобрала тебя искалеченным твоими консерваторскими профэссорами! Неблагодарное сердце! Заруби себе на носу: кто себя бережет, тот ничего в искусстве не добьется! Марш к роялю!
Мои сомнения распаляли ее. Иногда, вскочив из-за рояля, она, возбужденно размахивая руками, читала мне часовые лекции. И я ловил себя на том, насколько я захвачен страстностью ее монолога о несовершенствах вокально-педагогических систем, об особенностях звуковедения у патриархов вокала, о том, что тайны певческого мастерства раскрываются лишь избранникам божьим и порой даруются им в неосознанное владение, не для передачи другим, о чем свидетельствуют те факты, что великие певцы, носители вокальной магии, терпели иногда фиаско как педагоги, подчас калеча таланты. Завершала она, как правило, тем, что скульптор не может работать, когда глина сопротивляется его замыслу, и сейчас, когда я, по ее мнению, уже изваян на треть, только незрелостью и праздностью моего ума можно объяснить мое упрямое неприятие тех очевидных успехов, которые уже достигнуты. Она предсказывала день, когда мое имя не будет сходить с концертных афиш и я познаю опьянение от оваций, и тогда один человек освищет меня – это сделает она, это будет ее легкой местью за ее нынешние муки со мной. Что же касается моих ощущений, то на данном этапе они значат ровно столько, сколько мнение глины в оценке того, что из нее пока не вылепили. Судить надо, когда произведение искусств будет готово, и опять же не мне, ибо сколько певцов воображают, что они само совершенство, а они «ревут белугой».
– Сегодня у нас праздник, – сказала она мне однажды. Она редко бывала довольна мной, а сейчас так и сказала: у нас с тобой праздник. Она сказала это тогда, когда я взял до-диез.
С улицы донесся шум, и я подошел к окну. Откинув штору, я увидел внизу, на тротуаре, толпу. Мой маэстро жил, или, точнее, жила, на третьем этаже. И я вспомнил страницы жизни великого Баттистини, когда из окна четвертого этажа, освещая керосиновой лампой римскую ночь, он приветствовал поклонников, восклицавших: «Да здравствует Баттистини!»
В моей руке не было керосиновой лампы, но я, должно быть, был взволнован не менее, чем корифей итальянской оперной сцены. Я весь обратился в слух.
Какой-то толстяк, показывая пальцем в направлении нашего окна, говорил: «Там, в этом доме, что-то происходит! И весьма странное! У меня подозрения, что там совершается насилие над человеком!»
– Вот именно – экзекуция! – согласилась маленькая женщина в причудливой зеленой шляпке. – И происходит это по четвергам и по субботам.
– К тому же под звуки рояля, – добавил кто-то третий.
– Олухи царя небесного! – крикнула им мой маэстро. – Это же ДО-ДИЕЗ! – И закрыла окно.
Мы раскупорили по этому поводу бутылку цинандали, отпраздновали мои вокальные успехи и осудили невежество толпы.
Почему меня так тянуло в этот дом? При всей моей завороженности многими ее рассуждениями, я сознавал, что ее система в воплощении не только расходится со столь страстно излагаемой ею теорией, но являет собой иной раз нечто противоположное, противоречащее, и ни мой разум, ни мой голос не приняли ее. Так почему же меня так влекло в этот дом? Я понял это позднее. Она ВЕРИЛА в меня. Я стал частью ее жизни, ее последней главы. Я должен был стать тем, что она оставит после себя. В меня никто и никогда не верил так, как она.

Прошло много лет с тех пор. Каждый день я прихожу с работы и устало опускаюсь в кресло. Клеопатра уютно устраивается у меня на коленях. Я глажу ее рыжую поблекшую шерсть, старушка Клеопатра тут же начинает дремать, а я вот так сижу и предаюсь воспоминаниям.
На моем письменном столе фотография маэстро. Взгляд требовательный, настаивающий, пресекающий возражения. Но я уже ничего не могу, я давно без голоса. Но ее глаза по-прежнему властно призывают: «Марш к роялю!» И тогда я ставлю пластинку великого Беньямино Джильи – неаполитанскую песню «Пой мне!» И только при звуках этого божественно совершенного голоса ее взгляд, как мне кажется, смягчается, и она прощает меня. Может быть, в этот миг она думает о том, в чем не хотела признаться ни мне, ни себе…

В начало